(Американский художник)
"Стас Намин обладает необычайным талантом. Я знаком с ним и с его деятельностью много лет. Мы встретились в творческой среде, и я был поражен его знаниями и любовью к Рок-н-роллу. Он музыкант, импресарио и мастер фотографии. Его композиции и выбор объекта уникальны, а сам он – великолепный художник. В моей коллекции есть несколько его фотографий, и мне приятно осознавать, что имя и работы Стаса Намина известны в Нью Йорке. Он состоявшийся серьезный художник".
(Росийский искусствовед)
"Как там говаривал классик: «Бывало - // сезон – наш Бог – Ван – Гог, Другой сезон - // Сезанн». Похоже, наш Бог – Барт («мы» - в данном случае пишущие о снимающих или сами снимающие). Причем сезон этот растянулся лет на двадцать. Любой автор статьи о фотографии, не обезопасивший себя цитацией бартовских (беньяминовских, зонтаговских и пр.) философских и семиотических исследований этой медии, ощущает себя голым среди волков. О фотографах (разумеется, продвинутых, свободно ориентирующихся в философском дискурсе) я и не говорю: без «Camera lucida» Р. Барта они и камеру в руки не возьмут. Словом, фотография нынче все более сосредоточена на обслуживании семиологических практик (этот сервис, кстати сказать, выгоден – чем больше ты угоден междисциплинарной рефлексии, тем чаще тебя вспоминают, привлекают в качестве иллюстрации, глядишь, и в люди, то есть в актуальные художники, выбьешься.
Так что снимать просто так, как снимается, могут сегодня, пожалуй, только два типа художников. Первый тип – Кандид, или простодушный. Второй – просто человек отвязанный, совсем уж бесстрашный, чумовой.
В Стасе Намине–фотографе объединяются оба эти типа. Он пришел в фотографию из другого мира (так и тянет сказать – из другой фотографии, было такое выражение в советские времена). Человек успешный, сложившийся, вполне реализовавшийся в первоначальной сфере своей деятельности – музыке и шоу-бизнесе, в фотографии он выглядел этаким простодушным наивистом, как говорят во Франции, «художником седьмого дня»: от всего, связанного с фотоделом, он испытывал нескрываемое удовольствие. Думаю даже, его тогдашнее отношение к фотографии можно описать таким, внеположенным для рефлексирующего медийного художника (как, впрочем, и для крутого коммерческого профессионала) терминами, как замирание сердца, восторг, удовлетворение. В свою очередь характер – рисковость, азарт, витальность – обусловили то, что и в дальнейшем своем развитии Стас Намин не дал себе остановиться. Черт с ними, нынешним правилами хорошего фотографического тона, коль скоро они предполагают бесконечное опосредование (с помощью системы апроприаций, контекстуальных установок и отсылок) изначального эмоционального импульса! Стас Намин испытывал радость, схватывая натуру, получал удовольствие, снимая, и хотел сохранить это чувство удовлетворения на уровне реализации, в отпечатке, разглядывая его и комментируя. Все остальное – приложится! И – приложилось.
Итак, определим то поле, на котором играет Намин. Он явно не вмешивается в оптико-химический процесс: никаких манипуляций с негативом, отпечатком и пр. Не использует и то, что называется arranged image – то есть фабрикации на уровне натурных ситуаций: постановок, спецэффектов, декораций. Его явно не волнуют и некие априорные концептуальные содержательные установки: скажем, социальная документация или педалирование обыденности (impressive casualness).
Его поле – «решающий момент», так примерно можно перевести термин А. Картье-Брессона, содержащий самохарактеристику установки великого мастера. «Для меня фотография есть симультанное узнавание, в течение секунды, выразительности происходящего, а также существующей организации форм, придающих событию должную выразительность». Что ж, думаю, в качестве некой платформы подходит. В первом приближении.
Намин действительно нацелен на узнавание, на какой-то эмоцио- смысло- и формообразующий контакт. Есть контакт! – и кадр крепко выстраивается, как бы самоорганизуется – без «ножниц» и тем более компьютерной обработки. Есть контакт! – и цвет ложится, как нужно, преодолевая капризы проявки. Есть контакт! – и мотив, казалось бы, избитый, туристско-открыточный, обернется неожиданной «нетронутостью». Прямо «пришел, увидел, победил» - даже простейший, ребяческий прием, съемка широкоформатным объективом, т.н. рыбьим глазом, которую любит использовать Намин, как бы поддразнивает коллег, погрязших в саморефлексии: видеть надо уметь, господа, узнавать!
Разумеется, все не так просто и победительно, это действительно только первое приближение. Конечно же, Намин – не охотник, сутками сидящий в засаде и наконец-то выцеливающий единственно необходимую натурную ситуацию. Менее всего он похож и на мистика, делающего ставку на прозрение, озарение и пр. Узнавание (оно же брессоновский «решающий момент») есть продукт персонологический, результат определенного развития творческой личности. Собственно, это культура. Культура узнавания. Она многое включает. Прежде всего, наверное, момент самоидентификации: происходит мгновенное позиционирование себя по отношению к наблюденному: внешне опознается как свое и фиксируется как свое – со всей возможной теплотой, радостью воссоединения и пр. родственными чувствами. Но как происходит этот процесс? Думаю, здесь играет роль специфика картины мира, присущая конкретному художнику. У Намина она, видимо, во многом зиждется на эмоционально-тактильных моментах, обретающих затем адекватную зрительную, оптическую форму. В. Розанов нашел отличное образное определение художникам этого типа – щупальщик. Похоже, картина мира С. Намина основана на этом тактильно-эмоциональном ощупывании. Как в детской игре – холодно… теплее… горячо! Что ж, что-то детское в этом есть. Но и это входит в индивидуальную «культуру узнавания»!
…Объектив сфокусирован на знаменитых идолах острова Пасхи. Натурная ситуация ясна, выцелена, архитектура кадра включает как момент самоорганизации (каменные идолы сами организуют вокруг себя пространство, да еще как!), так и авторского формообразования (ракурсы, масштаб, построение композиций и пр.), «оптико-химическая» составляющая, как всегда, наготове. Но все это – только предпосылка создания произведения, условие его осуществления! «Узнается» не только (и не столько) конкретно-натурное, но и внутреннее, связанное с планом сознания. А это – целый содержательный пласт! Для людей наминского – и моего – поколения мифология острова Пасхи и вообще путешествий Тура Хейердала была явлением одновременно и реальным, и виртуальным, точнее, принципиально недостижимым. Идолы и аборигены Пасхи входили в типовые дома советских подростков как компенсация того «недостатка реальности», о котором и не предполагал Лакан, выдвинувший этот термин как сугубо философский. Мы же ощущали этот недостаток не только экзистенциально, бытийно, но и житейски – как непреодолимость советских границ, правил поведения, запретов, ритуалов… И вот – «узнавание», доступность, осуществление неосуществимого… Мистика… К тому же – контакты, чуть ли не приятельство с самим вечным Хейердалом: посчастливилось – застал, успел. Вот такой биографический план стоит за экзотическим, туристски эксклюзивным мотивом. «Узнавание» совсем не симультанное, многое за ним стоит: энергия преодоления, воссоединения с тем, что уже жило в сознании, может быть…
- Или вот снятые с вертолета виды Манхэттена. Казалось бы, о нем – «небоскребном», взятом с верхних точек, все сказано еще со времен А. Стейглитца и Б. Аббота. На них, как на плечах Элен из «Войны и мира» Л. Толстого, «лак от всех тысяч взглядов». Сможет ли Намин хоть намного смыть этот лак?
Оказывается, может. В его панорамных фотографиях Нью-Йорка ясно читается семантика растительного, природоподобного. Центральный парк уподоблен пруду, окружающая его застройка – пашне, квадратикам выкопанной земли. На другом снимке небоскребы расступаются, как деревья, воспринимающиеся одним непроходимым массивом издали, и раскрывающиеся, пропускающие путника по мере приближения (в том числе - печально известные башни WTC, о будущей судьбе которых поневоле задумываешься. Впрочем, это уже другая тема – феноменология фотографии, вернее, стратегии ее разглядывания, в обратной исторической перспективе). Думаю, это остро, оригинально проведенное на уровне визуальной реализации уподобление природе (причем природе приглашающей, раскрывающейся, демонстрирующей доступность) так же означало: за ним – мотив присвоения Нью-Йорка, отождествления с ним.
Одной из самых удачных серий Намина представляются мне снимки беременной негритянки (часть серий – парные изображения этой же модели и беременной русской молодой женщины). Эти вещи объективно красивы – выбор натуры смел и оригинален, фирменный наминский дар теплоты, тактильно-эмоционального «ощупывания» задействован в полной мере: женщина постоянно оглаживает живот согревающим, защищающим жестом, пластика кадра построена так, что взгляд дублирует этот жест. К семантике тактильного, ощупывающего столь же органично, мотивированно добавляется семантика звучания: тело (тела) беременных женщин с их особой пластикой уподоблены каким-то диковинным африканским музыкальным инструментам – тыква, бамбук; в свою очередь, модели постоянно прислушиваются - к себе, к музыке материнства.
Уже говорилось, что картина мира Намина, которую он стремится выразить в фотографии, во многом опирается на тактильное, ощупывающее. Казалось бы, это ли не основа для эротической фотографии. И действительно, телесный ряд его, мягко говоря, не отталкивает. И все же работа с обнаженной натурой идет не по линии «подглядывания» (что можно было бы ожидать, имея в виду одно из значений неоднократно повторяемого слова «ощупывание»), а по линии лепки, скульптурной формовки, акцентирования пластики. Так построены многие вещи кубинской серии, особенно сет, посвященный мотиву женщины на берегу моря. Это – поистине монументальная скульптура: мощное, воинственное обилие плоти, энергетика древних тотемных образов…
На Кубе сделана и лучшая, как мне представляется, работа Намина последних лет: в ней спонтанная (не постановочная) выразительность «решающего момента» удивительна. «Схвачена («узнана») крупная, веселая, легкомысленно-вызывающего вида кубинка, в короткой юбке и почему-то в белых кроссовках. Юбка поднимается – как будто под влиянием избыточных жизненных сил – до пояса, женщина хохочет, на нее то ли с укором, то ли с завистью смотрит старуха. Второй план этой работы – незапрограммированная (вещь, повторяю, не постановочная) перекличка с двумя культовыми визуальными секс образами американской культуры. Это – кадр с Мэрилин Монро (из фильма «Зуд седьмого года» Билли Уайлдера), стоящей на решетке метрополитена: потоки теплого воздуха снизу поднимают ей юбку. И – знаменитая фотография Джуди Датер («Imogen and Twinka at Yosemite») где изображена, на этот раз, кажется, постановочными средствами, сходная ситуация: обнаженная женщина в лесу, у дерева, и изумленно рассматривающая ее древняя старушка.
Стас Намин многое успел сделать в фотографии. Преуспел в «узнавании выразительности происходящего» (Картье-Брессон) и заодно узнавал себя, передавая эту самую выразительность. Выразительность американской городской тусовки в праздник Хэллуина (красный – карнавальные одежды – на этой фотографии таков, что поневоле вспоминается: футуристы недаром относились к современному городу в его цветодинамике как к артефакту, отдельному виду искусства). Выразительность образов молящихся в еврейских кварталах Иерусалима… Выразительность скульптурных, «каменных» лиц аборигенов Пасхи…
Многое «схватил» намертво: какие-то мотивы – беременные негритянки, например, или описанная мною подробно кубинская сцена – будут ассоциироваться с его именем. Никуда не денешься – приватизировал, постсоветским языком говоря.
Уверен – и в дальнейшем «узнавание» предстоит захватывающее; витальности, «энергии отождествления» (так и знал – без Р. Барта не обошлось) Стасу Намину не занимать…"
Стас Намин
"На мой взгляд, фотография - одно из самых загадочных и даже мистических изобретений человечества. Если на кинопленку можно запечатлеть жизнь во времени, то фотография останавливает время, выхватывая из жизни какую-то бесконечно малую долю секунды, какой-то момент, который невозможно заранее предугадать. Этот миг может оказаться даже более выразительным изображением природы или человека, более обобщающим и живым, чем кино. Фотограф интуитивно нажимает кнопку, но по теории бесконечно малых от него не зависит, какой миг останется в кадре. Меня интересует более всего именно этот, необъяснимый феномен, поэтому я не очень увлекаюсь технологией этого процесса, а больше полагаюсь на случай, интуицию и субъективность вкуса.
Мне не очень интересно снимать вылизанные постановочные кадры, мне кажется, в них что-то теряется: естественность, жизнь, неповторимость. Для меня особо ценными являются именно те фотографии, в которых органично сочетаются документальность и художественность. Такие кадры повторить невозможно – так же, как войти в одну реку дважды.
Мистическая суть фотографии еще и в том, что, как мне кажется, она не только останавливает время, но и крадет из него кусочек жизни или заряд энергии или информации, по которому можно в любой момент опять вернуться в тот миг на каком-то не до конца для меня понятном астральном уровне, объединяющем время и пространство. Наверно, поэтому по фотографиям экстрасенсы находят пропавших людей, лечат или, наоборот, наводят порчу. Не зря считается, что нельзя позволять чужим людям фотографировать новорожденных детей, пока они не окрепнут духом. Как будто можно украсть кусочек энергии, нарушить иммунную систему, еще не готовую к защите от внешней среды. В этом смысле очень важно, кто держит в руках камеру, какая у него аура, какой «глаз»? Наверное, фотограф, как и врач, должен быть светлый духом. Что-то подобное я чувствую и по отношению к живописи, поэзии и музыке.
Я снимаю только то, что мне кажется красивым. Мои выбор в тот или иной момент диктуется многообразием самой жизни. Это могут быть пейзажи и портреты, натура и абстракция - все что угодно. Для меня странно выделять или игнорировать какую-то одну тему или стилистику.
Что бы я ни фотографировал, в момент съемки я чувствую, как какая-то концентрированная теплая энергия наполняет легкие. Часто, в самый момент нажатия кнопки у меня как будто останавливается дыхание и происходит почти физическое единение с тем, что я снимаю.
Для меня фотография – это способ приближать к себе и культивировать красоту".